САЙТ КРЫЛОВА ПАВЛА
Главная
Схемы Ветрогенераторы Собаки Стройка Книги О сельском хозяйстве и прочем


О книгах.----->
Воспоминания крестьянина села Угодичь Ярославской губернии Ростовского уезда Александра Артынова. Содержание.

ГЛАВА IV


Николо-Беседный монастырь.
Два деревянных креста.
Учитель Никита Кондратьевич, товарищ Егор.
Дымский Антониев монастырь.
Обычай купаться в монастырском пруде.
В гостях у о. архимандрита.
Забавы добродушных иноков.
Второй приезд Грузинской Царевны.
Закладка придела.
Чудный камень, надпись.
Рассказы оо. Флавиана и Нила, пиоварение в Угодичах.
Рождественские праздники и свадьбы.
Век нынешний и век минувший.
Свищ и жабиха.
Старые барские слуги.
Диспут о построении г. Тулы.


          Мая 9-го, в день святителя Николая, отец мой поехал в Николо-Беседный монастырь к строителю этой обители, иеромонаху Анастасию, взяв с собой и меня. Монастырь этот стоит на восток от г. Тихвина, в расстоянии четырёх вёрст, на большой столбовой дороге из города Тихвина в город Устюг.

Когда мы приехали, то у строителя было немало гостей, в том числе и архимандрит Самуил; было также несколько человек и из купечества. Монастырь состоял в зависимости от Тихвинского большого монастыря. За трапезой между гостями зашла речь о начале этой обители, устроенной по поводу явления на этом месте Божией Матери со святителем Николаем.

Здесь Божия Матерь беседовала на колоде, или упавшей сосне, а перед ней стоял святитель Николай. Это видел тогда один благочестивый причетник из недальнего, тут бывшего погоста. Этому же причетнику Божия Матерь в виденнии повелела потом сходить в город и сказать попам, чтобы они над построенною деревянною церковию на месте явления её на болоте «Таборы» не ставили бы железных крестов, но ставили бы деревянные, в противном случае она сим будет прогневлена.

          Попы причетнику не поверили и уже готовый железный крест велели мастеру поставить над главой. Едва принялся мастер ставить крест, как сильная буря мастера и с крестом унесла за три версты.

          Тут вмешались в разговор несколько купцов; один из них Иван Тимофеевич Бередников высказал, что на его полянке, где он сеет хлеб для своего продовольствия, находящейся в трёх верстах от города, стоит большой деревянный крест под шатровою крышею на четырёх столбах. На этом месте и был поставлен мастером невредимо, унесённый бурею вместе с железным крестом.

Купец Максим Иванович Калашников сказывал о таком же кресте и на его полянке, только по какому случаю был поставлен этот крест — я теперь рассказа не припомню, а должно быть чудо было замечательное, потому что долго тогда об этом говорили.

Наконец, Григорий Иванович Парихин и тот сказывал, что и на его полянке, близкой к городу, стоит тоже подобный крест. Поставлен он потому, что на этом месте было какое-то чудо с Грозным царём, когда он приехал на поклонение Божией Матери в Тихвине. Кажется, тут что-то сделал с ним юродивый, или какой-то блаженный, но что именно сделал, — опять я запамятовал.

          По приезде моём в Тихвин поел Пасхи, отец уже не заставил меня, как говорили прежде, «гонять воробьёв с гороха», которого он садил весьма много для продажи зелёными стручками. Он отдал меня учиться к учителю духовного училища Никите Кондратьевичу Пашеозёрскому, и я учился у него письму и чтению, кроме часовника и псалтири, которые и читал хорошо.

          Духовное училище помещалось в одном из корпусов монастырских зданий и при нём жили многие и ученики. Я учился на квартире, занимаемой учителем т. Пашеозёрским в том же монастыре. Не знаю, случайно ли или по замечанию учителя о моих наклонностях, он учил меня более всего русской истории.

          История меня заняла и учитель стал давать мне читать книгу русской истории более пространную. Тут-то я встретил имена исторических деятелей, о которых я слыхал и в с. Угодичах от Григорья Ильина, или Ивана Алексеевича Быкова.

На дому учителя со мной учился сын какого-то причетника по имени Егор; он был с дивными способностями, но большой шалун. Учитель при уходе своём в класс на известное время, часто привязывал его за ногу к столу медной цепью. Егор заданный урок всегда приготовлял задолго до прихода из класса учителя. Во время публичного экзамена, на котором присутствовал председателем архимандрит Самуил, Егор вышел первым учеником и, хотя летами был молод, но не в пример прочим отправлен был в Новгородскую Семинарию, и более о нём я ничего не знаю; любовь же к истории с того времени стала быть господствующею моею страстию; я остался ей верен и до сего времени.

          Но вот стал приближаться и праздник Тихвинской Богоматери. В начале июня Мартирий помимо моего родителя одел меня, как говорится, с ног до головы; он сделал мне бельё, сапоги, брюки, жилет, сюртук, или как тогда звали, — сибирку, и высокий, четырёхъугольный малинового бархата картуз.

          В Иванов ден, перед Тихвинской, бывает праздник и ярмарка в Дымском Антониевом монастыре, находящемся на юго-восток от Тихвина на расстоянии 15 вёрст: тогда строителем в нём был иеромонах Мельхиседек; обитель эта находилась также в зависимости от Тихвинского большого монастыря. В монастыре этом, как я помню, была одна каменная соборная церковь, в которой под спудом почивают мощи препод. Антония Дымского; при гробнице его находится кругловерхая кованая железная шляпа с широкими полями; в этой шляпе, по преданию, святой копал будто-бы находящееся там озеро, которое имеет крепкий песчаный грунт и чистую прозрачную воду. Озеро или пруд имеет пространство около квадратной версты и окружено лесом.

По принятому обычаю и заповеди преподобного, ни один богомолец, желающий посетить обитель, будь то мущина или женщина, не искупавшись в озере, не входит в обитель. Это исполняют все с великом охотой и каждый потом чувствует себя гораздо свежее. Бывали случаи, что многие больные, искупавшись в озере, выходили из него совсем здоровыми. Для богатых и знатных посетителей устроены прочные деревянные купальни, которые во время зимы отапливаются; простолюдины же купаются прямо с берега и при том мущины и женщины не в далёком друг от друга расстоянии.

В этот приезд наш праздник и ярмарка были в полном разгаре; в озере купалось бесчисленное множество народа обоих полов, это и по моим летам показалось мне странным. Отец мой, выкупавшись со мною наряду с другими, т. е. раздеваясь на берегу озера, повёл меня в монастырь. Монастырь был окружён деревянной оградой с такими же башнями; тёплая церковь и настоятельские кельи были тоже деревянными.

Приложившись к гробнице преподобного, отец надел на меня шляпу святого и, поддерживая её, заставлял меня в ней молиться; шляпа показалась мне весьма тяжёлою. Обедню служил архимандрит Самуил.



После обедни мы были за трапезой у строителя: там, кроме архимандрита и нескольких сослуживцев его, иеромонахов, посторонних, кроме нас, никого не было. После трапезы монахи ушли, и остались только архимандрит Самуил, строитель Никандр и мой отец. После сытной трапезы и обильного возлияния вина старцы, будучи в полном цвете лет и оба толстые, смотрели из окна поочерёдно в большую зрительную трубу и, как теперь помню, смотря в трубку, они много и весело над чем-то смеялись; озеро лежало на юг от обители на несколько сот сажен: к вечеру отец мой и архимандрит уехали в город.

          В это время моему отцу пришёл срок получать деньги со строителя Мельхиседека за саратовскую и уральскую рыбу, отпущенную для обители во время Тихвинской ярмарки. Таких обителей, в которые мой отец поставлял рыбу, было пять: Тихвинский большой монастырь, Мартириев Зеленецкий, Николаевский-Беседный, Антониев Дымский и Введенский девичий в г. Тихвине.

Помню я, что для отпуска этой рыбы в обители отец мой имел особую книгу, у которой все листы состояли из гербовой бумаги; в этой книге монахи и расписывались в приём рыбы, равно расписывался там и отец мой в получении денег.

Из Уральска с рыбным товаром нам присылали также и свежей икры в нескольких различной величины бочоночках, которыми отец и дарил как настоятелей обителей, так и других лиц, в том числе и образ ного старца Мартирия. По словам моего отца, Мартирий, впрочем, не пользовался зтим лакомством, а раздавал всё тем из братии, которых он знал.

          Накануне 26-го июня приехала к Мартирию сестра его, Грузинская Царевна Нина Егоровна с несколькими своими родными; она опять остановилась в тех же кельях; насколько я помню, царица Нина была средних лет, старше Мартирия, выше его ростом и мужественнее. Все приехавшие с ней весьма походили друг на друга: с смуглыми продолговатыми лицами, чёрными волосами и глазами и большими носами. Какого фасона была их одежда, — я не припомню, но не забыл, что она у всех была однообразна и ослепительной белизны; волосы жешцин были покрыты длинными белыми покрывалами, на лбу же было что-то блестящее в виде небольшого кокошника или жемчужной «поднизи», какие тогда носили тихвинская щеголихи.

          На третий день проезда Царицы Мартирий водил к ней и меня; он что-то долго разговаривал обо мне на грузинском языке; после этого Мартирий из другого покоя принёс ей маленький детский самоварчик, который она и подарила мне на память; этот подарок сохраняется у меня и в настоящее время в целости. В детстве я часто грел его, а теперь иногда греют его мои внучата.

Воды в него уходит всего шесть чашек; этот самоварчик тульской работы, мастера Прокофья Суровцева.

          Двадцатого августа была закладка придела по правую сторону соборного алтаря во имя св. пророка Самуила. Весь юго-восточный церковный угол был основан на одном камне огромной величины, сероватого цвета и четырёхугольной формы.

Этот камень приплыл к монастырю на льдине в апреле 1820 года. Льдина была не толстая и немного более камня. Когда сняли со льдины камень, то под ним оказалась небольшая зелёная свежая травка. Камень этот прошёл в самое большое половодье реки и сквозь быстрое, похожее на водопад, стремление воды в шлюзе. Никто не видал, как он остановился на реке у спуска для бранья воды, близ северо-восточной монастырской башни.

Камень тут некоторое время вертелся на льдине: двенадцать лошадей, в том числе и лошадь моего отца, едва могли его снять со льдины и втащить на берег; как только его втащили, льдина тотчас же распалась на части и осталась одна трава, которую народ тотчас же разобрал на память об этом чуде.

Долго хранилась эта трава у нас в доме. По надписи, высеченной на камне, вероятно, можно видеть его в обители и в настоящее время, надпись эта была следующая: «Камень его же небрегоша, зиждущий, сей бысть во главу угла». Пс. 117. ст. 22.

          В именины моего отца, 9-го октября, посетил его сначала архимандрит Самуил, а потом пришла вся братия и городское соборное духовенство; в это время казначей иеромонах Флавиан и соборный священник о. Нил рассказали каждый но чудному происшествию. Иеромонах Флавиан рассказал о себе следующее: когда он находился ещё новоначальным послушником в обители Валаамской, на Ладожском озере, то туда был прислан под строгий настоятельский надзор по Высочайшему повелению Императора Павла, какой-то учёный магик, который будто бы сказал Императору, когда и как он умрёт. Настоятель отвёл узнику самый мрачный и во всей обители самый крепкий со сводами каземат, куда и свет дневной проникал лишь сквозь узкое и длинное верхнее окно с крепкою железною решёткою. В темнице не было ни стола, ни стула, ни койки, были лишь каменный пол да голые стены и доска. Для прислуги к нему был приставлен этот Флавиан, который и жил в маленькой прихожей, перед дверьми узника.

Флавиан сказывал, что едва узник станет углём писать на стене, выводя круги и становя какие-то знаки, как у него тотчас же явится стол с письменным прибором, стул, кровать и всевозможное кушанье. Сколько раз у него всё это ни обирали, всё это на утро появлялось вновь. На бумаге он писал тоже одни круги и ставил какие-то знаки или буквы, которые даже академия наук не могла определить. В шутку он говорил Флавиану, что он-де узник произвольный и если захочет свободы, то лишь напишет на стене корабль, — в нём уплывёт, напишет коня — на нём уедет; наука эта, как говорил Флавиану узник, называется «Гог и Магог», и что настанет время — будут многие знать её.

В одно прекрасное утро узника в каземате не нашли, несмотря на то, что двери каземата запер и запечатал сам настоятель; притом же по обыкновенно во всю эту ночь в прихожей каземата и у окна была неусыпная и сменная стража.

Хорошо было бы узнать, не осталось ли какого-либо воспоминания, или записи, на Валааме о таком узнике магике, которому со страхом и трепетом служил Флавиан; исполняя возложеное на него послушание, тем более, что, по рассказу Флавиана, узник оставил на стене надпись, нацарапанную чем-то острым и довольно глубоко: «Не умру, но жив буду и повем дела Господни».

          Другой рассказ был соборного священника о. Нила. Священник этот был лет около сорока, молодолиц, красив плотный, высокого роста и страшный силач. Раз, в день тезоименитства игуменьи Таисии, — настоятельницы Тихвинского Введенского монастыря, приглашён он был на служение; в это время в монастыре уже много годов жила монахиня (имя её я забыл). которую все почитали за святую; жизнь она вела очень строгую, большую часть времени проводила в церкви и часто приобщалась св. таин;
сказывала прошлое и самое тайное вопрошающим её, притом таким лицам, которых она даже в первый раз видела. У кого было сомнение об отсутствующем родственнике, или не было от него долго никакого известия, она несмотря на то, что этот отсутствующий был за тысячу вёрст, скажет весьма верно: здоров ли он, или болен;
мало того, она сказывала даже, что это лицо в данное время делает.

При такой дивной обстановке святая мать была как у игумении Таисии, так и у всей обители, и у всех знавших её горожан в великом уважении.

Раз как-то по окончании обедни святая монахиня в испуге посылает штатных служителей не пускать в обитель идущую странницу, указав при этом самый вид и одежду этой грядущей странницы. Не успели ещё посланные исполнить этого приказания, как странница вошла уже в монастырь; тут наша святая почти взбесилась;
кричала и не велела пускать странницу в церковь, но этого сделать опять не успели, и странница уже вошла в церковь.

Вошедшая была монахиня средних лет, высокого роста и, по-видимому, самой постной жизни. Увидев её, наша святая стала бегать по церкви и кричать таким голосом, какого у ней никогда не бывало, да и быть не могло; стала при этом поносить странницу непристойными словами, которые слышать и не в обители было бы весьма зазорно.

          Все, бывшие в церкви, пришли в великий страх; пришедшая же странница приказывает схватить святую монахиню, как неприлично ругающуюся в храме.

Сторожа и штатные служители, подкрепляемые некоторыми богомольцами, стали уже брать, но сила нашей святой была неестественная; однако, с помощью о. Нила, им удалось святую повалить на пол и так держать её.

Впрочем, держать святую было очень трудно, она всех держащих с силой поднимала кверху и билась жестоко; но вот пришедшая странная сделала над нею в воздухе крёстные знамения и велела о. Нилу расстегнуть опоясывающий её ремень и положить на громко и безобразно кричащую и барахтающуюся монахиню. О. Нил дрожащими руками едва расстегнул у пришедшей ремень и положил его, как было приказано, как после этого наша святая не пошевелилась и вдруг перестала кричать; только, выпуча глаза, она страшно глядела и вдруг громко и пронзительно свистнула и выпустила изо рта густой клуб дыма, странная же взяла клуб этот рукою и крестом проводила в двери вон из церкви, испуганным же зрителям и зрительницам сказала, что теперь всё кончено.

Святая наша лежала на полу, как мёртвая; странная велела отнести её в келью, потом поздравила игумению Таисию со днём её ангела, а рассказчика о. Нила поздравила с новорождённой дочерью, которую велела назвать своим именем «Ксенией». После этого, бывши у игуменьи за трапезой, сказала, что она пришла издалека только за тем, чтобы выгнать из сестры пытливого духа, который уже больше не возвратится; простясь потом со всеми, ушла неизвестно куда.

У о. Нила точно в то самое время, когда странная поздравила его, родилась дочь; монашенка же, исцелённая пришедшей, во время этого рассказа о. Нила была ещё жива.

Настало время ехать моему отцу в Ростов; он собрался вместе со мной и мы поехали в повозке, запряжённой парой; кучером был Тихвинский мещанин Савва Аникеев Субботин.

В день отъезда отец и я ходили прощаться с архимандритом Самуилом и с Мартирием. Мартирий при расставаньи дал отцу что-то мягкое и довольно немалое объёмом, завёрнутое в бумагу, мне же подарил детскую чернильницу и песочницу на круглом деревянном поддонке, обложенном по бокам бронзой, Я и в настоящее время всегда пишу из этой чернильницы.

Отец мой, придя на огород, развернул подарок Мартириев и нашёл тонкую полотняную, новую и длинную монашескую рубаху, шёлковый пояс с молитвой, нитяные чулки и мущинские большие башмаки; этот подарок он привёз в с. Угодичи, как и я свою чернильницу и самовар.

          Под конец года начались приготовления к праздникам; шили различные обновы для молодцов и девиц. Но заведённому обычаю предков, готовились к пивоварению, которое было довольно оригинально.

Собравшись, миряне избирали доверенное лицо, которое должно было вести порядок варки пива: переписывали желающих пивоваров, кому сколько желательно, по их наречию от получетверика до кади (т. е. двух четвериков), потом миром же наваживали дров, поряжали мастера на несколько варь и почём с вари. Мастеров являлось тогда много; привезли потом инструменты, посуду: болыше и малые чаны и котлы, потом доверенное лицо собирало муку или рожь на то количество пива, какое пожелал варить каждый домохозяин, а также и деньги на покупку солода и хмелю. Пивоварение продолжается несколько дней, беспрерывно день и ночь. Народа всякого возраста около пивного стана толпилось точно на ярмарке, в особенности же, когда начинались «сливки пива» в хозяйские посуды; тут кидали жеребий очереди, это большею частою производилось ночью и все участвующие к этому времени оповещались.

Охотники пьют пиво вдоволь из пивоварова общего корца и смакуют его достоинство; как только первая варя закончится, так начнётся по очереди другая и других домохозяев и т. д., сколько различных домохозяев, столько и варь; пиво это заготовляется на всеобщий праздник с. Угодичь, — «Крещенье».

Я помню такие годы в своём детстве, что пивные станы бывали в трёх местах: главный у чистого пруда, второй в Никольском конце близ дома Вьюшина или Панина, третий в овинном конце к дер. Уткиной. С умножением самоваров и чаепития пивоварение стало год от года производиться менее и, наконец, в 1831 году было последнее пивоварение, после которого более никогда уже и не повторялось.

          На праздник Рождества был обычай свозить взрослых девиц в с. Угодичи гостить из разных селений; конечно, каждая привозилась к своим родным или знакомым. В Рождество и во второй день хоровод, или круг девиц, собирался весьма велик.

Тогда не стеснялися, что не у всех были особенно нарядные костюмы: у кого какой быль, в том и шла гулять девица. Богатые и бедные гуляли вместе без зависти и были вполне довольны каждая своим нарядом; тогда было не то, что ныне;

за неимением хорошей одежды не сидит дома, как ныне; теперь какая одежда на богатой, такую стараются иметь средние и даже бедные, не думая, что это сопряжено с разорением отца и что, исполняя прихоти дочери, он делается бессильным домохозяином-земледельцем. Увы, всемогущая мода и роскошь на это не смотрит. Подумаешь так за мужиков страшно!

          В обыкновенные зимние праздничные дни молодые люди и девицы гуляли по улцам, ходя попарно: одна пара за другой; каждая пара имела за собой саночки, с которыми обыкновенно ездят с бельём на озеро.

Молодцы в это время ходили группой подле этой длинной «гусеницы» девиц и их санок, высматривая невест, пели песни или играли чигами; дети в это время играли в «лопак», который устраивался на гладком льду или катались на Мухиной и Фомичёвой горах: теперь уже этого нет.

Перешло всё в одно предание старины.

После праздника Рождества начинались свадьбы: обыкновенно дело начиналось с сиденья или смотрин невесты. Свадьбы были не так шумны и разорительны, как ныне; они были немногочисленны; сговор, девичник, княжий стол — и только. У богатых ещё после княжего брачного стола на утро бывал красный стол, потом у невесты почестье, и тем всё заканчивалось; не было ни танцев, ни сборов молодцов и девиц на танцевальные вечерины и другие подобные многочисленные нынешние затеи.

          

Ведь это всё ненужная трата для дармоедов и притом вовсе чужих. Когда просвещение откроет нам глаза Бог весть!

Теперь пока молодой народ гибнет в своей необразованности и нравственности, а родители жалуются на непочтение детей, но кто виноват? Сами.

          В это время в дом наш были вхожи две женщины: одна из дер. Борисовской, которую все заочно звали «свищ», а другая из с. Сулости, звали «жабихой».

Женщина дер. Борисовской была лет 50-ти или больше, ростом высокая, мужественная и ещё красивая, хотя старуха по летам. Из разговора домашних по малолетству тогда я не мог понять, что у неё половые части были особого устройства, от чего она оставалась девкой и прозывалась «Борисовский свищ».

Вот только теперь, не очень давно, читая «Воскресный досуг» (не помню которого года), в описании биографий знаменитых красавиц Парижа, я нашёл в одной из этих красавиц точно такой же субъект, как наша борисовская баба.

Сулотская же баба тоже лет около 50 ходила с толстоувитою холстиной и платками шеей; о ней говорили, что она жила со старушкой матерью, которую совсем не почитала и вела развратную жизнь; раз в первый день Пасхи мать попросилу у неё молока, но она не только не дала молока, но всячески её обругала. Мать весьма оскорбилась на это и в гневе своём будто бы сказала: «Что бы тебе жаба в горле села!» Дочь, не давши матери молока, потом захотела его выпить и когда пошла за ним и только что раскрыла кринку с молоком, как видит наверху молока большую и страшную жабу; жаба будто бы мгновенно вскочила на шею и впилась в оную так крепко, что никакими средствами отнять её было невозможно. Так она и осталась с жабой на шее до конца своей жизни.

Сулотская «жабиха», впрочем ходила весьма редко в Угодичи и сама рассказывала о своём преступлении против матери. Борисовский же «свищ» ходила в Угодичи часто, и мы, дети, всегда дразнили её «свищом». Она очень сердилась и кидала в нас палками и каменьями: конечно, поймать нас её никогда не удавалось; впрочем старшие строго запрещали нам её дразнить, но разве можно унять вольных крестьянских детей!

          В то время после помещика нашего Карра остались три замечательные особы, это были малоумный лакей Прокопий, или Пронька, камердинер Григорий Илькин и господский шут, крестьянин с. Угодичь, Иван Андреев Болмасов, или Бебнев; отец его Андрей Борисов Бебень жил у отца моего постоянно в работниках и имел чудную способность ловить для меня диких сизых голубей; насыплет, бывало, овса, голуби и налетят. Он поговорит с ними ласково и потом берёт руками того, которого ему укажешь.
Сын его Иван был шутом у помещика; говорил он складно, с большим юмором и неглупо; его помещик как в сказке «Емеля дурак», одел всего с ног до головы в красное: красный картуз, красным кафтан и красные сапоги. Он не был учён грамоте, но имел чудную память: сказанное или читанное ему он не забывал никогда, а помнил всё от слова до слова: он был живая библиотека без книжной мудрости; не ведая её он удивлял своим знанием круга церковного чтения и пения; содержание псалмов Давидовых он знал крепко; спрашивайте, сколько вам угодно о тексте какого-либо стиха, он ответит всё: в которой кафизме и в котором псалме это значится; часто даже делал замечания церковному причту в чтении и пении; мог ответить желающим знать, в какой день каких бывает святых, не по очереди, а так, о каком деле у него спрашивают; он ответит как по книге и о рождении луны, и ущербе её; Пасху спросите за сколько вам угодно лет вперёд или назад, он скажет тоже верно. Императорский дом он знал отлично, даже каждой особы время рождения и тезоименитства; помер он в 1865 году в с. Угодичах.

Вообще эти отставные лакеи были большие говоруны и спорщики. Говоря о спорах, не могу умолчать о следующем событии, бывшем, кажется, в Тихвине в этом же году.

Раз в присутствии моего отца быт духовный диспут у именитых купцов тихвинских, Ивана Григорьевича Климова и Петра Львовича Орлова, закоренелых староверов, с иеромонахом и казначеем Тихвинского монастыря Флавианом. Между прочим купцы завели речь о существовании города Тулы во времена пророка Давида и будто царь Давид в псалме 10, ст. 2 сказал «уготоваша стрелы в Туле». Все доводы иеромонаха Флавиана остались тщетны; напрасно он доказывал, что это говорится вовсе не о гор. Туле; город этот при Давиде не существовал, и Флавиан сказал им, когда, как и кем этот город основан, но русских богословов это не удивило.

В словах Давида они не допускали иного смысла и утверждали, что с того самого времени в Туле делают ныне, хотя не стрелы, которыми прежде стреляли, а «пищали», которыми тоже стреляют. Диспут этот случился, кажется, в ярмарку, при покупке свежей уральской рыбы в кладовой моего отца, где она хранилась.

Следующая страница


altay-krylov@yandex.ru