САЙТ КРЫЛОВА ПАВЛА
Главная
Схемы Ветрогенераторы Собаки Стройка Книги О сельском хозяйстве и прочем


О книгах.----->
Воспоминания крестьянина села Угодичь Ярославской губернии Ростовского уезда Александра Артынова. Содержание.

ГЛАВА VI


В Тихвине.
Кончина архимандрита Самуила.
Новый архимандрит Илларион.
Его неосновательное подозрение на Мартирия.
Отказ Мартирия от обязанности образного старца.
Мартирий за монастырской оградой.
Разъяснившийся донос на Мартирия.
Дома, выстроенные Мартирием.
С. Грузино.
Аракчеевщина.
Легенда о князе «Перей Туча».
В Питере.
Происшествие с зятем.
Трагическая история Громовского приказчика с купцом Парихиным.


          По обычаю прошлых лет, в 1824 году зять Гаврило собрался на пёстрой неделе опять в Тихвин с купленным в Ростове товаром: семенами и луком; поехал он вместе с рабочими и со мной, мать же моя осталась в Угодичах. Летом жизнь моя текла однообразно, как и в прошлые годы. Я опять более занимался игрой с товарищами, нежели делом. Весну торговал в лавке семенами, а рядом угольная семенная лавка была крестьянина с. Угодичь Ивана Алексеевича Истомина, тестя Ростовскому купцу Петру Андреевичу Веснину; этот старик Иван Алексеевич, сидя в лавке, в свободное время учил меня арифметике и рассказывал о моих предках: об отце крёстном, Андрее Иванове Никонове, отце моей матери и о брате его Иване Иванове Никонове, о том, как они под покровительством генерал-майора Василия Алексеевича Карр, брата помещика своего Филиппа Карр, открыли в г. Уральске торговлю панскими товарами во времена Емельки Пугачёва.

Андрей Иванов после Пугача поселился в с. Угодичах, построил каменный двухэтажный дом, который и продал своему зятю Якову Артынову, моему отцу, а брат его Иван после Пугача поселился в Уральске со всем семейством, где и жил до самой смерти.

В это время в Тихвинском большом монастыре произошла перемена: архимандрит Самуил по слабости здоровья был уволен на покой в том же Тихвинском монастыре, где он в непродолжительном времени и помер; вместо его вступил настоятелем архимандрит Илларион из Валаамского монастыря, человек постный и скупой; щедрость Мартирия стала казаться ему что-то подозрительной; он начал с придирчивостью следить за поступлением доходов от иконы Богоматери, придираясь без всякого поводу к медным грошам.

Каково должно было это казаться Мартирию? Правя 17 лет должность образного старца, он не только никем и ни в чём не был замечен, но, напротив того, всей братии было видно, что доход от иконы при нём с каждым годом умножался, ввиду же этих неосновательных подозрений архимандрита Иллариона, во избежание нареканий, старец Мартирия от должности образного отказался сам.

17 лет назад он принял при иконе разного драгоценного имущества на 6000 р., а сдал драгоценностей в каменьях, золоте, серебре и жемчугах на 100 тыс. рублей.

Всеобщий ропот братии смутил настоятеля и поставил его в неловкое положение; он было стал оставлять Мартирия опять по-прежнему в той же должности, но Мартирий остался непреклонен и не сдался ни на какие просьбы.

          По условию с огородником монастырь обирал для обители в число аренды известное количество гряд капусты. Казначай со старыми иеромонахами, числом человек 6, бывало, идут отбирать по договору капусту самую хорошую; после этого оставшуюся капусту огородник и будет уже продавать гражданам. В это время казначей в числе братии привёл с собою и Мартирия, это всех очень удивило, как небывалое событие; точно как-будто кто встал из могилы.

По городу пошла молва, что Мартирий отбирал у огородника капусту; кто этому верил, а кто нет, зная хорошо, что Мартирий не выходил никогда и за первую ограду монастырскую, состоящую из жилых корпусов, вокруг соборного храма внутри монастырской ограды, а не то, чтобы Мартирий вышел за вторую ограду, да ещё на огород; так рассуждала публика. Каково же было Мартирию, который точно живой мертвец 17 лет не выходил за первую ограду монастыря, а тут вышел и за другую ограду да ещё на огород? По отобрании капусты потрудившейся братии была предложена роскошная закуска и изобилие пития.

          Относительно подозрения архимандрита на Мартирия дело разъяснилось так: по словам иеромонаха и любимца Мартириева, эконома старца Антония, «Архимандриту было донесено иеромонахом, приехавшим с ним с Валаама, что Мартирий построил дом одной вдове не совсем хорошего поведения, и это показалось ему неприличным. На самом деле подобного рода постройки у Мартирия были не редкостью.

О таких постройках знал прежде архимандрит Самуил и вся братия, но только архимандрит Илларион со своим доносчиком не знал то, что знал весь народ, и разговор об этом слыхал и я.

Когда Мартирий выстроит кому дом, то не было примера, чтобы в нём повторился разврат; обитательницы этого дома изменяли навсегда свою жизнь и делались почти монахинями или честно выходили в супружество; рассказывали, что были примеры возобновляющих прежнее знакомство в доме, выстроенном Мартирием; подходя к нему они видели или какое-нибудь страшное видение, или при входе в дом с ними приключалась болезнь, которая долго заставляла помнить дом, выстроенный Мартирием.

Событие это было с упомянутым выше мещанином Колтовским. У него, кроме моего любителя товарища Ивана, был ещё старший сын Пётр и две взрослые дочери: Александра и Марья; с одной из них Тихвинский городничий имел тесную связь, несмотря на то, что у него была жена красавица, другая же дочь была тоже развратная девка. Ходя работать к нам на огород, она иногда служила моей матери, стирала и мыла бельё. В прошлом 1823 году брат Пётр выгнал их из дома.

Они обратились к Мартирию, и он поставил им дом, и в нём молодые ещё девки стали жить как в монастыре; безукоризненная жизнь их известна стала всем. Знали это и мы, так как они жили в это доме недалеко от нашего огорода. Вот что значили Мартириевы дома. Они исправляли нравственность на всю остальную жизнь.

          Мартирий оставил Тихвинский монастырь уже без нас, по нашем отъезде в Ростов. Он был переведён настоятелем в Филиппо-Иранскую пустынь, в Череповский уезд. Но об этом я расскажу в своё время.

В конце ноября зять Гаврило поехал со мной в Питер на своей лошади; путь наш был на село Грузино, имение известного любимца Императора Александра Павловича, графа Алексея Андреевича Аракчеева; на пути туда мы проезжали большим рябиновым лесом, где на деревьях было видно такое множество ягод рябины, что и сказать нельзя.

Этот дикорастущий рябиновый лес удалён был от населённых мест; проезжие рубили деревья с корня и пользовались вдоволь ягодами рябины, которая зимой прямо с дерева имела особо приятный вкус; мы тоже, смотря на других, срубили дерево и набрали столько ягод, что лакомились досыта всю остальную дорогу и ещё половину плодов привезли в подарок в Питер.

Это имение графа Аракчеева заинтересовало меня своею оригинальною своеобразностию; некоторые достопримечательные предметы удержались в моей памяти и до настоящего времени. Селения и деревни этого имения построены были весьма своеобразно, имея фасад домов на манер иностранной, но никак не русской архитектуры.

          Дома были изящны и поместительны; по их виду вы подумаете, что в каждом таком доме живёт зажиточный крестьянин, а на деле совсем того не было, и теперь ещё с ужасом и отвращением рассказывают про «Аракчеевщину» потомки этих Аракчеевских крестьян. Все дома построены были с большими некрестьянскими окнами, с большими связями по лицу; сзади этих великолепных хором у крестьянина не было ни кола, ни двора; особые люди ходили каждый день утром свидетельствовать домашний обряд хозяйки; чистота должна быть благородная: чашке, ложке и даже ухвату назначены были свои места; горе и истязание хозяйке, если дозор найдёт что-либо против установленного правила.

Каждое селение стояло в одну продольную линию, тянувшуюся иногда более версты; по обеим сторонам села или деревни были каменные, вроде городских застав со шлагбаумом и висящими на чугунных красивых приделках фонарями и всё это изящной и прочной работы. Столбовая дорога (шоссе) была обрыта канавами и поднята высоко. Вёрсты гранитные, вроде пирамид, какие я видел в Петербурге по Царскосельскому проспекту времён Екатерины II.



В каждом селении середину занимает полукруглая обширная церковь итальянской архитектуры, одинакового плана и фасада с высокой четырёхугольной колокольней и высоким шпилем белого железа; полукруг площади ограничивают три каменные двухэтажные корпуса, крытые железом. В одном из них помещается духовенство, во втором вотчинное того села Правление, тут же помещаются и судьи, если они другого селения или деревни; третий корпус, сельская больница, аптека и жительство фельдшеров. Просёлочные дороги от деревни в деревню однообразные, столбовые только наполовину уже.

Имение графа имело более 2000 душ мужеского пола, как передавал это хозяин постоялого двора села Грузина.

          В одном из селений этого имения подле имения, подле церковной ограды, росло и зеленело огромное можжевеловое дерево, пересаженное графом на это место издалека, с расстояния нескольких вёрст; штамба ровная и гладкая до его сучьев была около четырёх аршин; толщина этой штамбы, как я сам мерил, без малого моих два обхвата (мне тогда было 11 лет); вершина его с самый большой стог сена, была густая и зелёная. Ограда церкви для этого дерева была сделана полукруглая. В самом Грузине водил меня престарелый хозяин постоялого двора, показывая мне достопримечательности.

Впрочем, теперь я всё уже забыл, даже не помню, какой был дворец гр. Аракчеева, как называл его мой вожатый, а помню только круглый бельведер этого дворца и флаг высоко развевавшийся над бельведером, вероятно, хозяин был дома.

Ещё помню обширный парк и везде между флигелями дворца чугунные решётки, тёсаный гранит и панели из плит, посыпанные как в Петербурге песком; ещё помню высокий в виде горы холм, на котором на чугунных столбах стоял круглый балдахин с железною невысокою по железным стропилам крышею. Под этим круглым балдахином, на гранитном пьедестале, стоял колоссальный бронзовый крест в виде римского Х, или русского Х, на котором был распят св. ап. Андрей первозванный.

Фигура его была колоссальная, много больше роста человека; это, как мне сказали, был дар Императора Александра I графу Аракчееву.

По словам моего путеводителя, на этом холме стоял терем Новгородского князя Перея-Тучи, у которого сын был опасно болен; кто-то сказал отцу, что он излечится только кровью и водой; вследствие этого находящиеся тут жрецы убивали всех странных, плывущих рекой Волховом и кровью их мазали больного, кровь потом смывали водою р. Волхова; в числе странных взят был и св. апостол Андрей Первозванный, едущий по р. Волхову в Ладожское озеро. Когда привели апостола к Перею, то болящий сказал отцу, что этот странный исцелит его от болезни. Так и сбылось. Апостол одним словом исцелил болящего, крестил в христианскую веру и приобщил телом и кровию Искупителя весь дом князя Перея-Тучи. Так исполнилось предсказание, что от воды и крови исцелён будет сын Перея-Тучи.

После уже в 1840 г. я, списывая рукопись стольника Андрея Богдановича Мусина-Пушкина, встретил в ней следующее: «Князь Перей-Туча получил себе имя Иоанна, которого апостол рукоположил во иерея новокрещённым им христианином, а брата княжего Мунга Германа апостол на корабле взял с собою и оставил его проповедовать веру Христову язычникам на острове Валаам, на том же море Неве находящимся. Жрецы, изгнанные Переем-Тучей с бесчестьем из дому, воздвигли против его в Новегороде великую крамолу, от которой он ушёл в Ростовскую область к другу своему князю Землесилу со всем домом своим и со всеми христианами паствы своей и поселился с ними на берегах реки Могилки».

Спустя после этого несколько лет случай привёл меня списывать у Ростовского гражданина Петра Васильевича Хлебникова список князей Ростовских, где они жили в своих уездах.

Рукопись эта была в четвёртку начала XVII в., там опять встретилось следующее: «На берегу речки Могилки, на том месте, где стоит ныне деревья Перово, по преданию старины, стоял терем князя Землесила, в котором поселился Новгородский князь Перей-Туча, которому на р. Волхове в его тереме св. ап. Андрей Первозванный воскресил умершего сына и крестил князя Перея-Тучу со всем домом его; брата князя Перея-Мунгу оставил проповедовать слово истины на море Неве, на острове Валаам. В этом же селении Перово в XV-XVI в. князь Борис Феодорович Щепин построил терем, в котором старший сын его кн. Феодор Борисович выдавал дочь свою Лукерью за кн. Ивана Ивановича Приимкова». Но возвращаюсь опять к Грузину.

          Помню ещё великолепно сделанную из гранита пещеру, или грот, в котором стоял ветхий рыболовный челн, во многих местах замазанный глиной; в нём лежали ветхие же два весла; на этом челне Император Александр Павлович один переехал через р. Волхов к графу Аракчееву, на правый берег с левого, где оставил свиту свою, сам грёб этими двумя вёслами и переехал реку благополучно. Спуск к р. Волхову на правом её берегу, близ дворца графского, сделан весьма отлого и очень удобен; спуск этот каменными высокими стенами и вместо перил покрыт чугунными плитами. Более про с. Грузино я ничего не помню.

          Приехавши в Питер, зять мой остановился на постоялом дворе у Мосягина под Невским, близ Лавры, а я у сестры Грачёвой, на собственном их огороде, подле измайловского парада.

Гостить мне было весело; три раза водили меня в большой театр близ Николы Морского, в эти три раза играли пиесы: «Сын любви», «Гамлета» и комедию «Ябеда». Зять мой купил для Ростова в лавке Буренина сахару; Буренины в то время ездили на ярмарку в Ростов, где торговали сахаром, деревянным маслом и кубовой краской. Лавка их была в Питере, у «пяти углов», близ Владимирской.

Года через четыре нужда была мне быть у этих пяти углов: не зная хорошо местоположения улиц, я вместо пяти углов нанял подешевле деревенского неопытного извощика везти себя на «шесть оглобель», которого в Питере совсем и нет.

Смотрел я ещё, как под Исаакиевским собором устраивали деревянный бут, били сплошные сваи и на них настилали из толстых тёсаных брёвен плоты, а потом клали гранитный камень и плиту для фундамента. Площадь Исаакиевского собора и близлежащие места завалены были мрамором, разобранным из бывшего построенного уже прежде собора.

          Замечательное событие случилось в это время с зятем нашим Гаврилом в бытность его в Питере. В одно время он был в гостях у товарища своего по Ростову, Фёдора Максимовича Плешанова, который правил делами по Петербургу от фирмы Плешанова: квартира его была под Невским, близ Александровского деревянного рынка; зять просидел у него долго и поздно вечером пошёл от него на постоялый двор. Дорогой на легковом извощике наехали на него два жандарма, набросили ему на голову толстое покрывало, посадили в сани и велели ему молчать, если хочет жив быть, и таким образом привезли его на небольшой двор, среди кругом обстроенного высокого дома; там провели его по чёрной лестнице в довольно хорошую комнату, где сидел за столом с роскошной закуской генерал с густыми эполетами, с орденами и звездой; рядом с генералом сидела великолепно одетая дама и, весело смеясь, вела разговор. В углу на полу лежал без движения лицом вниз и стонал, вероятно, только что жестоко наказанный человек. Полотняная его сорочка была вся в крови, и на спине вся в лоскутках; тела у лежащего было совсем не видно, оно было всё избито и виднелась одна запёкшаяся кровь.

Генерал приказывает моему зятю отвести избитого на его квартиру, говоря, что кучер знает её, и затем велит молчать о виденном, говоря, что «и тебе то же будет».

          Дама же с генералом в это время всё шутила и смеялась над избитым, говоря, что другой раз к ней не придёт. Жандармы набросили на избитого какой-то старый ватный халат и, вынеся из дома, посадили в сани, велев зятю его поддерживать; кучер полетел стрелой но разным улицам и переулкам и, наконец, остановился перед одним тоже большим домом, сказав, что здесь квартира избитого седока.

Дворник сразу узнал своего постояльца и со слезами понёс с зятем в занимаемую им довольно просторную и чистую квартиру. Какой-то человек, вроде прикащика, очевидно, ожидавший своего хозяина, увидел его в таком положении и с ужасом закричал, да и зять мой, пришед в великое удивление и жалость, когда по снятии халата, он узнал в измученном своего знакомого, тихвинского купеческого сына Парихина, имевшего в Тихвине свои скотные бойни и торговлю свежей и солёной говядиной, которую он поставлял в Петербург; Парихин был человек зажиточный; я уже выше упоминал о нём при посещении Никольского монастыря.

          Событие это, как разъяснилось, было следующее: молодой Парихин (кажется, Алексей Григорьев), был один сын у отца, молодец рослый и красивый; его я часто видал, ходя с поручением от зятя Гаврила в дом отца его, купца Парихина. Он свёл близкую связь с содержанкой одного из прикащиков купца Громова; барыня эта вела дела свои искусно; соперники ничего друг о друге не знали; в одно время Парихин чем-то остался недоволен своей любовницей и прибив её ушёл; вскоре пришёл содержатель её, Громовский прикащик, и застал её в слезах; она рассказала, что приходил к ней молодой купчик, хотел её обольстить, а за непокорность её прибил, при этом указала и квартиру Парихина.

Дня через два после этого, вдруг на квартиру Парихина, ночью, приезжает генерал в орденах и со звездой в сопровождении двух жандармов и требует его к генералу Милорадовичу, начальнику столицы. Парихин перепугался, увёл генерала в свою контору и дал ему значительную сумму, просил сказать, зачем он потребовался. Тот успокоил его тем, что, вероятно, у генерала встретилось в его фамилии какое-нибудь недоразумение, и что дело всё пустяки.

Парихин оделся прилично, надел енотовую хорошую шубу и, взяв с собой на случай ещё немало денег, поехал с генералом вместе; жандармы же отправились на другой лошади сзади. Парихина привезли в неизвестный ему дом; любовница, которую бил Парихин, вышла встретить его со свечкой, а генерал спросил: этот ли твой обольститель, оскорбивший тебя так жестоко?
Та сказала, что он самый. Тогда по знаку генерала два здоровых жандарма бросились на Парихина, повалили на пол, раздели до рубашки и избили ленком до полусмерти. Шуба и взятые Парихиным деньги остались у генерала, который оказался мнимым. Полиция с зятем нашим ходила на квартиру, где жила эта женщина; квартира оказалась, но только не та, где происходило сказанное событие.

Женщину эту зять наш, хотя и признал за ту самую, которая компанировала с генералом, но она отозвалась неведением и призвала в свидетели жильцов-соседей, которые показали, что в сказанный вечер она была у одной из жилиц на именинах и никуда не выходила.

          Больного Парихина привезли к отцу в Тихвин, где он, быв недолго болен, помер. После были слухи, что генерал, взявший Парихина, и был прикащик Громова, а жандармы его товарищи, тоже Громовекие прикащики. Полиция, получая от самого Громова большие приношения и «праздничные», хотя н знала о сём событии, но дело замяла.

Да такие ли не только тогда, а ещё и в недавнее время делались дела в полиции и всё было за деньги шито да крыто.

Следующая страница


altay-krylov@yandex.ru