САЙТ КРЫЛОВА ПАВЛА
Главная
Схемы Ветрогенераторы Собаки Стройка Книги О сельском хозяйстве и прочем


О книгах.----->
Воспоминания крестьянина села Угодичь Ярославской губернии Ростовского уезда Александра Артынова. Содержание.

ГЛАВА XIII


Солдат Щапов, конвойный Арсения Мациевича.
Подвиг Щапова под Бендерами.
Письмо Щапова о смерти Митрополита Арсения Мациевича.
Снеговой ураган.
Открытие Слободского училища.
Найденные деньги и их судьба.
Посошник Мациевича Александр Златоустовский.
Рассказ о суде над Мациевичем.
Сбывшееся предсказание юродивого Давыдушки.
В приёмной у архиепископа Евгения.
Резолюцмя владыки.
Экзамен дьячка.
Пожар в Сулости.
Озеро воет, голову просит.
Обмер озера.
Тяжба с Поречскими крестьянами.
Клеймение гирь и весов.
Вице-губернатор Горанский.
Сдача рекрута.
Воспомивания о театре.
Сенатор Мордвинов и еврей Перец.
Пропажа денег.
Тяжебные дела.
Смерть сестры Мартирия.


          В конце 1842 года участок земли моего зятя Грачёва был продан для уплаты его долгов; в числе других и я получил часть моего долга и на полученную сумму открыл я в с. Угодичах на торговой площади мелочную лавку (23 апреля 1843 года). В это время старшиной был крестьянин с. Уходичь Василий Михайлов Щапов, — это был внук крестьянину Илье Михайлову Щапову, которому Василий Иванов Щапов писал письмо из Сибири о смерти «Андрея Враля», или Ростовского митрополита Арсения Мациевича. Письмо это было во многом схожее и с имеющимся в дьякона Богоявленской церкви с. Угодичь Александра Златоустова, из-за этого письма в моём присутствии нередко был у них горячий спор; каждый из них признавал своё письмо за оригинал, а другое за подложное. (Я думаю, что г. В. И. Лествицын пропечатал о смерти Мациевича в «Русской Старине» 1879 г. окт., стр. 197, именно письмо Златоустова, так как семейство его, после его смерти поселилось в Ярославле).

Василий Иванов Щапов был угодичский крестьянин; по книгам с. Угодичь половины XVIII стол. был отмечен в бегах, но где и как он попал в военную службу — неизвестно, но только он находился безотлучно в числе конвойных при Мациевиче, как в Ферапонтове, так и в Николо-Корельском монастырях.

Затем Щапов в 1770 году был отправлен в действующую армию под крепость Бендеры, где предводительствовал фельдмаршал, граф Валериан Платонович Мусин-Пушкин, и участвовал при штурме Бендер. Во время этого дела неприятельская бомба упала на батарею близ фельдмаршальской ставки; Щаиовь,находясь у ставки, бросившись к бомбе, вырвал из неё трубку и опять пошёл на своё место, в это время граф, выходя из шанцев, увидел бомбу, лежащую у самых пороховых ящиков и спросил у соседа Щапова: «Отчего бомбу не разорвало?» — «Оттого, ваше Сиятельство, — ответил ему Щапов, —что я успел выдернуть из неё трубку».

          Граф похвалил его бесстрашие, произвёл его в старшие унтер-офицеры и наградил сверх того 50 червонцами, потом спросил его о его родине и весьма был рад, когда узнал, что Щапов ростовец и житель с. Угодичь, отчины его деда в отца, которую он знал весьма хорошо, и тут же припомнил, как в своём детстве он купался в ростовском озере и катался с сестрой своей Елизаветой и смотрел, как ловили рыбу для его отца, со старостой Иваном Тимофеевым Альтиным, и как сын старосты Карпуха рвал с воды цветы для его сестры.

          В непродолжительном времени граф из бессменных своих ординарцев произвёл Щапова в офицеры и после войны определил его в Москве на видное и покойное место: там случай свёл его вторично с Ростовским митрополитом Арсением Мациевичем под именем «Андрея Враля». Щапову дана была команда солдат для того, чтобы проводить Андрея Враля до места назначенной ему ссылки, тогда-то письмо о смерти Андрея Враля он и прислал своему двоюрдному брату, бурмистру с. Угодичь Илье Михайлову Щапову (он был бурмистром с 1774 по 1777 г.), следующего содержания:

           «Любезный братец мой Илья Михайлович! (после поклонов родным) я отправлен был из Москвы в Сибирь с арестантом великой важности до места его ссылки, который как чрез одну неделю подозвал меня к себе, просил меня, чтобы мне на прошение его склониться, чтоб его допустить, где случится, в церкви для принятия св. Таин. Данная мне инструкция дозволяла ему это делать, если пожелает. Место было степное: я не обещал ему этого скоро, а он чрез три дня после этого объявил мне в воскресный день, назначил село и час, в который мы вступим в него, и попа именем нарёк, и как пришло самое те время, кое назначено, мы против оного села явились в самые те часы и минуты назначенные, и так как просил меня, чтоб позволено было в церковь идти, объявил, что и поп уже в церкви, где в то время пели: «Слава в вышних Бог!...» По отпетии просил он попа, чтобы он исповедовал и приобщил его: тот, видя его изнеможение, склонился на его прошение: литургия началась и как большой выход был, он стоял у северной двери алтаря и молился усердно со слезами, а стоял у правого крылоса, а команда вся у всех окон расставлена; как время пришло св. причащения, тогда видно было одеяние на нём архиерейское и саккос; тогда я, видев необыкновенное, в великом был удивлении: тогда поп отдал ему земной поклон, когда тот взял у него сосуд со св. дарами и просил по обыкновенно их прощения, и причастился он сам так, как архиерею подлежит, а по прочтении заамвонной молитвы, вышел мало из алтаря и просил меня, чтобы я шёл к попу на обед, но я всё делал на прошение его как поневоле, а противоречить не смел, видя себе такое внезапное удивление, а поп по окончании обедни весьма просил меня прилежно; и так с великою торопливостию пошли, а арестант мой во св. алтаре. И так церковь была заперта, а караул вокруг церкви был расставлен, и весьма скоро по обеде возвратились для взятия его, однако царские двери быдн растворены, и он среди оных врат стоит на коленях в архиерейском одеянья мёртв; там тело его и предали земле».

          По смерти Щапова осталась четыре дочери, все выданные в замужество; из них осталась в живых только одна; не знаю, — сохранилось ли у неё письмо Щапова, который помер в Ростове в 1780 г. января 1731.

          Марта 5, во время Ростовской ярмарки, в пятницу второй недели поста, был сильный снеговой ураган, которым были задержаны почтовые корреспонденции, занесены были целые деревни, в Ростове и окрестностях оного найдены были 10 че-ловек, застигнутых бурею, мёртвыми: в том числе на озере найдена была крестьянка с. Угоднчь Балашёва.

          Августа 2-го я был приглашён окружным начальником Михаилом Александровичем Праховщиковым на открытие училища в Юрьевской слободе, наставником которого изъявил желание быть местный священник о. Петр, а училище поместили в его доме.

          Во время Ростовской ярмарки 1844 г. против лавки московского купца (где ныне стоят магазины Титова) были накатаны бунты бочек сахару. Поконча дневную торговлю в красных рядах, ярославский купец Лепёшкин остановился у этого бунта за естественной надобностью и нечаянно увидал на бочках пакет бумаг; он взял его, развернул и нашёл в нём деньги; не видя никого, оставившего этот пакет, он принёс его на квартиру; в пакете оказалось денег около 2000 р. Поутру он объявил об этой находке в части. Мне прилучилося тут быть вместе с многочисленной публикой, но за такой находкой никто не явился, и публика заключила, что это принадлежность какого-нибудь прикащика, укравшего деньги у хозяина, и за которыми ему явиться никоим образом нельзя. По желанию нашедшего, деньги должны бы были поступить в богоугодное заведение, но они остались в кармане тогдашнего городничего Берсенева.

          Февраля 16, в с. Угодичах помер престарелый дьякон Александр Фёдоров Златоустов, который и погребён с южной стороны Богоявленской церкви, подле придела Иоанна Предтечи. Александр Златоустов, — посошник Ростовского митрополита Арсения Мациевича, был круглый сирота. Сначала он был воспитанником Мациевича, потом уже он за ссылкой владыки кончил курс в Ярославской семинарии; был учителем в той семинарии и потом дьяконом одного из Ярославских приходов и, наконец, перешёл в Угодичи. Единственную свою дочь он выдал за священника в Ярославский приход «Коровники». Этот его зять по смерти жены поступил в иночество и принял имя Николая. Он управлял обителью Богоявленской в Ростове, бывал у меня в доме и познакомил меня с ректором Ярославской семянарш архимандритом Ростовского Богоявленского монастыря Иустином (ныне епископ Харьковский); затем он был произведён в архимандрита в Ярославский Афанасьевский монастырь, где и скончался в 1881 году. Я там посещал его сына, бывшего у нас в Ростове нотариусом.

          Злагоустов в село Угодичи в Богоявленский приход был переведён из Ярославля за нетрезвую жизнь. Он меня, как своего прихожанина, посещал нередко; и много рассказывал мне об Арсении Мациевиче, как о своём благодетеле; к сожалению, по молодости своей, я не заинтересовался всеми его повествованиями и только кое-что удержалось в памяти моей я написал тогда же о его низложении и кончине, о которых Златоустов передал мне в следующем рассказе:

          Арсений предстал на суд, как бы на священнослужение: в архиерейской мантии с источниками, в омофоре и беклом клобуке, с панагиею на персях и архиерейским посохом, последуемый вышеозначенным посошннком Александром Златоустовым.

          При входе в залу заседания, взоры всех присутствующих были обращены на выражение лица Мациевича, который вместо страха и уныния обнаружил крайнее негодование на свою собратию, действовал и говорил, как-будто он был вполне самовластный владыка у себя в епархии.

          Секретарь прочёл указ о его низложении; Мациевич, выслушав сие, громко и твёрдо сказал: «Благо мне, яко смирил мя еси! Государыня же Екатерина II за сие не удостоится христианской кончины!» При таком трогательном зрелище поругания пастыря один митрополит Московский Тимофей не мог удержаться от слёз и заплакал; Мациевич указал на него рукою и сказал: «Сей воистину израильтянин в нём же льсти нет!»

          Первый приступил к нему митрополит Петербургский и Новгородский, чтобы снять клобук; Арсений не допустил до сего, но с приличною молитвою снял его сам и, подавая его митрополиту Димитрию Сеченову, сказал: «Язык твой для меня был острее меча, им задохнёшься и умрёшь!» (Митрополит Димитрий умер странною смертью: от паралича язык его вытянулся на четверть аршина и вид его представлял страшное безобразие; от этого неестественного состояния языка, от длины его и толщины, он мучительно кончил жизнь свою). Вторым приступил к Арсению архиепископ Псковский, бывший друг Арсения, Амвросий Зартин-Каменский, чтобы снять с него амофор, но Арсений с молитвою снял его сам и, подавая Амвросию, сказал: «Ядый хлеб мой со мною, ты возвеличил на меня запинание и как вол ножом заклан будеши». (Амвросий впоследствии был митрополитом Московским; во время бунта в Москве в 1771 г. он бежал от разъярённой черни и хотел укрыться в Донском монастыре, но там в воротах оного мясник зарезал его ножом.)

          Третьим по очереди приступил к Арсению Тверской архиепископ Афанасий Волховской, чтобы снять с него панагию, но Арсений с молитвою снял её сам и, подавая Афанасию сказал: «Младший благословляется от старшего; устиама моима возвещу вся судьбы уст твоих; язык твой велеречив был на меня, как у Ария, ты и умрёшь, как умер Арий!» (Афанасий был преемником Арсения на Ростовской епархии и кончил жизнь свою как Арий исходом вон всех своих внутренностей.) 32.

          Четвёртым приступил к. Арсению Петербургский викарий Гавриил, чтобы взять посох Мациевича, но он сам взял его с молитвою от посошника Златоустова —рассказчика сего суда и подавая Гавриилу, сказал: «Ты забыл, какому должно быть архиерею Божию; за Иродиаду твою соперник твой задушит тебя, зане плясавши с ней осудил мя еси!» (Келейник Гавриилов из ревности, что владыко отбил у него любовницу, задушил его пуховиком). Пятый в свою очередь приступил к Арсению Крутицкий архиепископ Гедеон, чтобы снять его мантию, но Арсений с молитвою снял её сам и, подавая Гедеону, сказал: «Пета бяху мне оправдания твоя на месте пришествия моего, но ты еси гроб позлащенный, полный смрада и разных непотребств, за то и не увидишь более престола своего!» (Гедеон по высочайшему повелению за разные непотребства из Москвы удалён был с бесчестием в Крутицы, но на пути туда помер.

          Шестый и последний судия Мациевича приступил к нему, чтобы снять с Арсения последнюю одежду: это был Новоспасский архимандрит Мисаил; Арсений снял с себя и последнюю одежду, находившуюся под облачением и, подавая оную, сказал: «Всякия кончины видех конец, паче враг моих умудрил мя еси и паче старцев разумех, скоро испёк еси хлеб твой уготованный, мне за то и сам как хлеб испечёшься в печи!» (В последствии времени Мисаил, находясь в тяжкой болезни, по совету одного знахаря, для исцеления болезни влез в монастырскую печь, где внезапно и умер).



          После этого надели на Мациевича простую одежду монаха, запретили ему совершать всякое богослужение в отправили его с военным конвоем в Ферапонтову обитель.

          По словам Златоустова, в своё время, хотя нескоро, но исполнились все предсказания Мациевича судьям своим; даже церковь, в которой был собран святейший Синод, где заочно судили Мациевича, находившегося в то время ещё в Ростове, и в той без всякой видимой причины обрушились своды.

          О кончине Мациевича Златоустов рассказывал следующее: на пути в Верхнеудинском округе, близ Нерчинского Успенского монастыря, среди живописной и населённой местности стоял одинокий погост, в котором во время следования Мациевича мимо этого погоста по причине воскресного дня происходил благовест к обедне. Арсений перед этим стал изнемогать и с великим трудом продолжал путь свой; подходя к этому погосту, он предузнал свою близкую кончину, испросил дозволения у сопровождавшаго его исповедаться и приобщиться св. таин; ему это было позволено сделать под именем Андрея; перед началом литургии местный священник был духовником Мациевичу. Всю божественную службу он с великим благоговением и слезами молился пред иконою Спасителя; настало время приобщения св. таин; священник выходит со св. дарами из алтаря, и пред ним смиренно стоит в ссыльной своей сермяге арестант Андрей, и только священник проговорил до конца исповедание: «Верую Господи и исповедую...», как пред ним стоял уже не ссыльный преступник, но маститый старец во всём святительском облачении, сияющем неизречённым светом; старец берёт из рук изумлённого и испуганного священника св. дары, входит с ними в алтарь и по обычаю архиереев приобщается на св. престоле; потом он вышел обратно из алтаря, дав изумлённому народу святительское благословенье, и начал читать вслух пред св. престолом: «Ныне отпущаеши раба твоего владыко?...» и, не окончив ещё всей молитвы, встал па колени и скончался в положении молящегося; в это время колокола на колокольне звонили сами собой. Тогда же в том же приходе и предали земле тело Ростовского митрополита Арсения Мациевича.

          Феврала 22 помер в Ростове Соборный староста Иван Васильевич Хлебников; незадолго до своей смерти юродивый Давыдушка пришёл в Ростовский собор, где долго молился, потом подошёл к ящику соборного старосты и сказал Хлебникову, что он идёт в далёкий путь, а потом прибавил, что и он придёт повидаться с Давыдом в такой-то день и час. В сказанное время Хлебников и помер. Из собора Давыд тогда же зашёл к соборному протоиерею Андрею Тимофеевичу Тихвинскому, поставил у него на столе свою головную скуфью и сказал ему: «Вот тебе и Тимофей, поминай меня!» Из дома протоиерея Давыд ушёл в Ярославль, где вскоре и помер. По уходе Давыда протоиерей в тот же день получил письмо из г. Тихвина, в котором уведомляли его о смерти родного брата его, священника Тимофея, который много лет был соборным дьяконом в г. Тихвине; этот дьякон был удивительный скороход; если он шёл один, то не ходил, а бежал в собор из дома и из собора домой; ему трудно было ходить шагом; я был сам свидетелем всему этому.

          Когда я был ребёнком, то мать моя, бывая в городе, часто со мной ходила в гости к матери часового мастера Ивана Дмитриева Савостина, и там я часто у него видал Давыда юродивого и слышал про него следующий рассказ: когда Давыд приходил к Савостину, то всегда говорил: «Иду часы заводить", посидит немного и поговорит что-нибудь загадочно и уйдёт. Незадолго до смерти матери Савостина он вместо обычных слов «Иду часы заводить», стал говорить: «Поди не жди», мать в непродолжительном времени и померла.

          Перед вступлением Савостина в иночество, Давыд стал звать его Мисаилом и на расставаньи с ним стал говорить: «Прощай, Мисаил, пора мне идти к Дмитрию, пойдём со мной». Савостин действительно вскоре поступил в иночество в Яковлевский монастырь с именем Мисаила.

          Раз я был в лавке у тестя своего Бабурина; в это время игумен Варницкого монастыря Павел купил кой-какой товар, вышел из лавки и хотел садиться в свои дрожки, чтоб ехать обратно в монастырь, как вдруг, где ни возьмись явился Давыд, и, подбежав к игумену, пытливым взглядом посмотрел на Павла, потом громко сказал ему: «Ай да Иона Сысоевич! Каков камень, каков жемчугь! Убирайся скорей к нему с глаз долой!» Игумен вскоре после этого скоропостижно помер; он был высок ростом, дюж телом и красив лицом. Про него шла молва, что когда он был ризничим в Ярославле, будто много похитил жемчугу и дорогих каменьев из вещей, принадлежавших Ростовской митрополии и большею частно сделанных при Ионе Сысоевиче, и употребил эти драгоценности на подарки своим любовницам.

          Когда юродивый Давид скончался, то тело его с честию было предано земле архиеписконом Ярославским и Ростовским Евгением, который затем приказал поминать его во всех церквах на литургии шесть недель.

          В Угодичах умер причетник Богоявленской церкви Трофим Захарьин, на место его выбор наш пал на причетника села Синятинова (Зверинцевской волости) Гаврила Григорьева Радухина. Три человека избранных прихожан (в том числе и я) и причетник Радухин поехали в Ярославль и пришли к преосвященному Евгению. Дожидавшихся в приёмной было много; все стояли по-военному во фронт; просители с просьбами в руках стояли впереди; после долгого ожидания, наконец, вышел сам владыка; все до одного человека моментально пали в ноги. Когда же все выстроились по-прежнему, то владыка пошёл по очереди принимать прошения и, принимая, у каждого спрашивал: «О чём?» Некоторым давал тут же и ответ. Дошла очередь до одного причетника, стоявшего возле нашего Радухина; у этого просителя волосы на голове были в беспорядке, как у Авессалома; владыка громко заругал его за такой беспорядок головы, не принял у него прошения и прогнал с глаз долой. Подошедши к Радухину, у которого голова была причёсана и умаслена, владыка опять и тут вознегодовал, укоряя его за излишнее попечение о голове, приличное будто бы, по словам милостивого архипастыря, только любодеям и блудникам, и начал было его гнать за прилизанную голову, но, к счастию нашему, Владыке вдруг пришла мысль его экзаменовать по должности. Удачные ответы Радухина смягчили гнев владыки и он благословил его нам. При том всё-таки долго ворчал на него, беспрестанно повторяя, что блудникам только прилично заботиться так о благолепии головы в угоду самарянкам. Идя от владыки, мы долго разговаривали о сём случаи: одного бранит: голова не чёсана, другого не менее того бранил за чёсаную голову.

          Видал я ещё острословие владыки Евгения в резолюции, написанной карандашом на прошении старообрядцев, просивших себе церкви в Ярославле; не знаю, в какой местности они просили, но помню, что церковь хотели построить во имя Ольги, не упомянув при этом ни святой, ни княгини. Владыка на их прошении написал следующее: «Была у купца Оловянишникова жена Ольга, да померла в Ростовскую ярмарку, я эту Ольгу погребал, другой Ольги я не знаю; есть у нас церкви «во имя св. равноапостольной княгини Ольги, а вашей Ольги нет».

          Апреля 29 помер один из передовых крестьян с. Угодичь, Пётр Яковлев Софронов. Он сохранился у меня в памяти по сделанному им ответу архиепископу Ярославскому Евгению. В одно время мы принесли жалобу на своего священника, Александра Фёдорова Доброхотова, поступившаго к нам по смерти незабвенного о. Николая Владимирова из погоста Шандоры33. Доброхотов был родня владыке, который в защиту своего родственника до того на нас оскорбился, что в азарте закричал: «Богатые мужики и Христа-то продали!» Софронов осмелился ответить ему: «Преосвященнейший владыко! Мы в церкви слышим, что это читают «про архиереев»!» Владыка не стал с нами более говорить, плюнул и ушёл, хлопнув дверыо. После» этого события мы шесть лет терпели своеволие попа Александра; сколько раз в течение этого времени приводилось мне быть у владыки, не припомню, а только многократно. Нам давно хотелось иметь священником учителя Борисоглебского духовного училища Павла Иосифова Заозёрского, которого наконец и получили уже в 1849 году и тут благодаря следующему случаю. Раз снова пришли ко владык и на этот случай при нашем приходе владыка экзаменовал какого-то причетника с берегов Лахости седовласого старика. Ответы причетника были весьма удовлетворительны и до того понравились владык, что он предложила ему место в Ярославле ко Власию. Причетник отказался от богатого прихода, говоря что остаётся доволен своим малым. Получа такой ответ, владыка вдруг спросил у него: «А сколько у вас на колокольне приступок?» — «Ни одной, преосвященнейший владыка!» Владыка назвал его глупцом и опять спросил о числе приступок и получил опять тот же ответ; владыка смотря на нас, разразился бранью, называл причетника старым дураком, твёрдо знавшим свою должность и не сосчитавшим хотя на колокольню числа приступок; спросил его в третий раз то же, но и опять получил тот же невозмутимый ответ: «Ни одной». Владыко вышел из себя, считая это великою дерзостно и с пеной у рта бросился на причетника, но бывший тут священник того же прихода сказал: «Преосвященнейший владыко! У нас на колокольню действительно нет ни одной приступки, потому что колокола висят на козлах, и благовест производится с земли». При сём ответе владыка засмеялся, повеселел и шутя сказал: «Ну, дока на доку напал!» Видя такое весёлое расположение владыки, причетник попросил у него позволения сделать ему один вопрос; получа дозволение, он сделал владыке самый краткий вопрос; владыка велел своему келейнику монаху подать какую-то книгу; причетник, вероятно, вне себя забыл, что перед ним архиерей, взял владыку за руку и сказал: «Нет, преосвященнейший владыко, ответьте без книги, а по книге и всякий ответит!» «Владыка от этого был весьма весел и много раз повторял: «Ну, дьячок загонял архиерея!» В этом-то весёлом расположении духа он удовлетворил и наше желание и весело благословил нас; это событие случилось 26 января 1849 г.

          Августа 6 с торжеством было открыто в с. Угодичах сельское училище в присутствии благочинного с. Поречья о. Николая Львова и окружного начальника Михаила Александровича Пороховщикова. Сентября 10 в селе Сулости сгорело 44 дома и в числе их сгорел и дом свата нашего, Андрея Гаврилова Грачёва.

          Не верил я сначала народной поговорке: «Озеро воет — голову просит», но пришлось поверить. Сидя однажды в своей лавочке вечером, я многократно слышал громоподобный удар и протяжный, более минуты продолжавшийся вой; я полумал, что лёд трескается, оттого так и воет, но, к несчастью, народная примета оправдалась: озеро выло на голову; 24 октября дьякон Николаевского прихода, молодой человек Иван Николаев Тальянцев, утонул, шедши из Ростова в Угодичи. Он нёс с собой в клетке канарейку, которую для спасения поставил на льду, но сам спастись не мог и, выбившись из сил, пошёл под лёд.

          В бытность старшиною крестьянина с. .Угодичь, Василья Дмитриевича Истомина, крестьяне пожелали проверить генеральную межу чрез губернского землемера Постникова. При этой поверке оказалось, что в течение 75 лет, с 1771 по 1846 год от убыли воды прибыло берегов 100 десят., у одного с. Поречья приросло из пространства озера до 70 десят. сенокосных берегов. В этот же год началась у нас тяжба с крестьянами с. Поречья, графа Виктора Николаевича Панина, опиравшаяся на план и межевую книгу обмежёванного озера в 1771 г. землемером Арцыбашевым; доверенный крестьянии с. Поречья, Яков Николаев Устинов, показал голословно на бумаге, что нам принадлежит только живое урочище, т. е. одна вода, а не берега. Правительствующий Сенат поверил этому голословному показанию, не уважил ни плана, ни межевой книги и решил в пользу крестьян гр. Панина. Странное дело! У меня в 1854 году было дело с г. Ростовом о владении берегом по подозёрной слободе г. Ростова. Губернское Правление признало законным план и межевые книги и по моему прошению приказано полицейским властям положить на берегу пограничные камни. Второе дело было с духовенством Ростовского Козьмодемьянского прихода, опиравшимся тоже на живое урочище; по решению Сената, они пользовались принадлежащим с. Угодичам сенокосным берегом, но в 1879 г. межевой департамент признал законным план и межевую книгу и утвердил оные, а не только одно живое урочище, как признал прежде Сенат по одному голословному показанию. Кажется, мы тогда не скупились и чрез старшину Ивана Николаевича Тихонова возили в Ярославль в палату Государственных Имуществ по 1000 р. зараз неоднократно, но дело не выгорело. Дивные дела творились в Сенате начале настоящего столетия. Было у нас дело с Белогостицким монастырём об рыбной ловле на р. Вексе. Петром Великим сказано: «В 1709 году даны рыбные ловли на озере и во входящих в него и исходящих из него реках. иным никому не в образец». Эти слова подтвердили: Екатерина II и Александр I; но Правительствующий Сенат нашёл, что при Царе Алексее Михайловиче эти рыбные ловли (т. е. на р. Вексе) не принадлежали владельцу Угодичь Мусину-Пушкину, и передал их Белогостицкому монастырю.

          В конце 1849 года ог нового министра внутренних дел вышло строгое распоряжение, чтобы все торговцы до нового года заклеймили в губернских городах казённой печатью весы и гири; нас собралось трое: Константин Фёдоров Бабурин, села Поречья крестьянии Александр Васильевич Шестаков и я. Приехавши в Ярославль, мы отправились в губернское правление и подали вице-губернатору Горанскому заявление по форме. Горанский был вспыльчив, как порох; не знаю, что в нас молодых людях показалось ему не по нраву, только он вдруг спросил у нас пачпортов, которых, разумеется, ни у кого не было; получив такой ответ, он закричал на нас, что как мы смели приехать без видов за 30 вёрст и уже хотел было арестовать, но смягчился нашими покорными просьбами. Пошли затем мы в отделение, где клеймят, а там сотни людей по очереди ждут клеймения; жили мы целые сутки и, наверно, ещё не дождались бы долго, если бы не один знакомый, который посоветовал нам сходить с визитцем и приношешем к главному начальнику этой операции, к г. Кесселю, тому ли который написал замечательную историю г. Углича или другому — не знаю. Получа приношение, г. Кессель придя в палату, вдруг усмотрел нас стоявших сзади и сотни людей и закричал своим подчинённым, чтобы они занялись нами, потому что, по его замечанию, мы живём уже целую неделю. При этом приказании тотчас же взяли наши гири и стали клеймить немедленно. Работы было много, большую часть клеймили не поверявши, очевидно, за то что мы долго проживали. По о кончании этого дела мне предстояла надобность быть у Ярославского купца Виктора Сергеевича Шапулина, который только что приехал из присутствия губернского правления и рассказывал о бывшей перепалке г. Горанского с каким-то Угличским мещанином, не дававшим клеймить казённые Николаевские гири на том основании, что он за один Царский вензель на гире; платил вчетверо большую сумму против простых гирь и что он верит Царю больше всего губернского правления. Сколько ни горячился Горанский, но должен был со стыдом уступить мещанину и приказать, чтобы не клеймили Николаевские гири как уже верные.

          В следующем 1845 году меня привёл случай ещё раз видеть могущество Горанского. Бывший работник моего отца, крестьянин с. Угодичь, Яков Яковлев Шпагин, сделавшись огородником в г. Тихвине, купил на своё семейство охотника в рекруты, которого должен был до сдачи кормить три года как гостя. Два года прошли хорошо, а на третий купленный охотник стал невыносимо волен и груб и делал всевозможные буйства. Шпагин тратил много денег, потому что хотелось его сдать. Неоднократно едил он в Ярославль просить Горанского, но тот и слышать не хотел о сдаче. Шпагин, хотя и дальний, но был мне родня, и просил моего участия в этом деле. Я изъявил желание и прежде всего адресовался к Ростовскому купцу и рыбному торговцу Андрею Григорьевичу Соловьёву, моему близкому знакомому, который был зять Ивану Ивановичу Рослову, Ярославскому купцу и фабриканту серебрянных изделий. С письмом Соловьёва поехал я с вотчинным писарем Алексеем Алексеевым Озеровским в Ярославль к Рослову; это было в Ярославскую ярмарку, в начале марта. Шпагину с рекрутом тоже велели приехать в Ярославль как-будто бы гулять на ярмарку. В Ярославле остановились в трактире Рослова; утром пошли с Рословым к Горанскому на дом; там Рослов спросил у лакея о барине и получил ответ, что он ещё спит, вечер-де поздно приехал с балу. Рослов, оставя нас в приёмной, сам без доклада пошёл к Горанскому в спальню и там самыми площадными словами стал укорить Горанского, что долго спит: «Где ты... ночь-то был?» Тот проснулся и такими же словами стал бранить Рослова, ругая зачем де разбудил его; потом с громким смехом пошёл у них самый непотребный разговор о вчерашнем похождении; после этого Рослов спросил, почему он не принимаете нашего рекрута, тот сказал, что «нельзя». Рослов опять стал ругать его площадными словами и наконец сказал, чтобы он впредь никогда не говорить ему слова «нельзя»; в ответ на это Горанский, наругавшись вдоволь, ведел привести рекрута в губернское правление и там, несмотря на то, что не было лекаря, закричал: «Лоб!»; купленный наш рекрут сказал, что он ещё догулял срок, «Догуляешь в солдатах!» — ответил ему Горанский, и рекрут был от нас взят.

          24 Апреля у нас в Угодичах стали в первый раз праздновать иконе Молчанской Божией Матери, которой прежде праздновали 8 августа, согласно надписи, сделанной на ризе, а не на иконе.

          Июля 7 приезжал в с. Угодичи наследник наш Филипп Алексеевич Карр младший поклониться на могиле деда своего Филиппа Алексеевича Карр. Он затем в 60 годах, бывши последним уездным судьёй города Ростова, посещал неоднократно дом мой. У него находились записки деда генерала-майора Василья Алексеевича Карр о походе его против Емельки Пугачёва, который он обещал дать мне почитать; но не успел; смерть прекратила жизнь его; не знаю, — сохранились ли они у его сына молодого Карр, или нет. Этот последний был у нас в с. Угодичах в 1880 г., но сельский наш начальник, какой-то Иван Воронов, не счёл для себя нужным заняться с ним. Я об этом узнал чрез день и много жалел о том, что не было даже благоразумных людей обласкать его и в волостном правлении. Он являлся по своей надобности, именно за получением с нас оброка.

          Обстоятельства мои в это время по торговле в лавочке поправились, и я по-прежнему стал ездить на любимом своём коньке, т. е. писать о Ростовской старине, приводить в порядок давно оставленное это мною любимое заняле. В былое время, когда я проживал по месяцу и более в Петербурге, всегда записывался в библиотеку Александра Смирдина и сверх того через товарища своего и односельца Андрея Семёнова Мухина, торговавшаго в игрушечном магазине родного своего брата Ивана Семёнова Мухина, выбывшего в Петербургское купечество (он ножертвовал для Богоявленской церкви 6000 р. с.) в Садовой улице, в доме генерала Балабина, познакомился с прикащиками гг. Глазуновых и Залкиных, торговавших в книжных магазинах в доме Императорской публичной библиотеки.

Через них я имел доступ за всеми справками в эту библиотеку; что без них это мне было недоступно. Один из при кащиков Глазунова, зная иностранные языки, читал мне много для меня интересного, особливо по части русской истории, и я многое тогда для памяти записывал; всё пригодилось впоследствии. Я стал писать по памяти о прошлом, по рассказам существовавшего кружка старожилов ростовских. Это занятие вызвало у меня желание записать и удовольствия моей молодости т. е. именно любимых мною актёров и названия исполняемых ими пьес. Актёры были следующие: Каратыгин старший, Мочалов, Брянский, Толчёнов, Воротников, Живокини, из актрис Каратыгина I и Ассенкова; актёра Дюра видал и танцовщицу Тальони. Любил смотреть пьесы: «Разбойники», «Гамлет», «Баязет II», «Бронзовый конь», «Рука всевышнего отечество спасла», «Монастырский замок», «Король Лир», «Прокопий Ляпунов», «Скопин-Шуйский», «Карл XII под Полтавой», «Дмитрий Донской», «Смольяне в 1612 году», Уголино», «Отелло», «Велизарий», «Купец Иголкин», «Скупой», «Эсмеральда, или четыре рода любви»; «Трость Петра Великого», «Ботик Петра Великого», «Ермак покоритель Сибири», Тридцать лет, или жизнь игрока», «Гитана», «Иван Рябов», «Людмила (баллада)», «Солдатское сердце», «Ложа третьего яруса», «Ябеда», «Двумужница», «Кин, или гений и беспутство», «Свадьба Фигаро», «Горе от ума», «Ревизор», «Роберт дьявол», «Волшебная флейта», «Аннушкины глазки», «Узенький башмачок», «Четыре времени», «Филатка и Мирошка соперники», «Жених нарасхват», «Девушка и гусар», «Солдатская стоянка», «Полюбовный раздел», «Магометов рай», «Дева Дуная», «Тень», «Не влюбляйся без памяти — не женись без расчёта», «Иван Сусанин», «Роксолана».

          Оперу и балет я посещал только разве по приглашению родных или знакомых. Из них три предмета удержались у меня в памяти: «Бронзовый конь», в котором выставлялось овальное, чуть не во всю сцену в золотой раме зеркало и Петербургский фонтан; Самсон и все малейшие при оном фонтаны, извергавшие натуральную воду, от которой воздух в театра освежался.

          Эти вспоминания для меня тоже, что пословица: «чем дальше в лес, тем больше дров»; вспомнишь об одном, — другое приходит на память; читал в газете про каких-то иерусалимских граждан, невольно вспомнил и о сенаторе Мордвинове. (К одному Мордвянову, жившему в своем доме в Тихвине и уважаемому всеми, я часто в 1822 году ходил от моего отца с подарком из ранних овощей: огурцов, стручкового гороха, дынь и арбузов; только не знаю, тот ли это Мордвинов или другой; мой Мордвинов тоже служил где-то в Питере. В Питере, по соседству с моей сестрой Грачёвой, стоял дом еврея «Перца»; окнами этот дом выходил на Йзмаловский парад; я часто ходил мимо этого дома и нередко видел старика еврея «Перца», прогуливающегося по параду; роста он был высокого и толст, — ходил в чём-то вроде халата, подпоясанный под брюхо; на голове ермолка; борода редкая и клином. У него в дворниках был крестьянин с. Угодичь Владимир Иванов Никонов (отца его Ивана, дед и крёстный мой — Андрей Иванов Никонов, купил в Финляндии; он родом был чухонец, дед мой усыновил его и дал ему свою фамилию Никонов).

          В одно утро Перец повстречался со мной на параде; он был здоров — как кряж, а в тот же день вечером вдруг помер. Вот рассказ о его смерти Владимира Никонова, слышанный им от его домашнего прикащика, тоже еврея: Перец с своею братиею евреями был поставщиком вина для армии во французский год и за выпитое армией вино взыскивал с казны миллионы; дело тянулось десятки лет и поступило на обсуждение Сената. Там дело идёт у них как по маслу, но как дойдёт до Сенатора Мордвинова, то и остановится; бились, бились Сенат и еврей с этим делом: Мордвинов всем стал поперёк дороги; вздумали смягчить Мордвинова, но не знали, как к нему подойти. Имя еврея в доме Мордвинова не произносилось, — Мордвинов не терпел евреев, но вода пробивает и камень! К камердинеру Мордвинова в одно прекрасное утро является еврей Перец и даёт ему пакет, в котором было 100 тыс. руб. асс. и за это просит доложить о нём барину, чтобы сказать только три слова. Камердинер, разумеется, пакет взял и велел еврею придти завтра; после этого пошёл с пакетом к Мордвинову, сказал ему, как было дело с евреем, и отдал себя на волю барина: сделать его счастливым или нет. Долго боролся сам с собою Мордвинов, молча ходя взад и вперёд но кабинету, — ему не хочется и видеть у себя еврея и жаль было лишить награды камердинера из-за одного своего каприза; наконец, он сказал: «Быть так! делать нечего, вели завтра в полдни придти еврею, только с условием: более трёх слов я слушать от него но буду». Явился Перец; камердинер передал ему слова Мордвинова; еврей был очень рад и уверил, что более трёх слов и не скажет. В назначенный час еврей с большим мешком золота, который едва мог нести, явился к Мордвинову; камердинер отворил двери кабинета, куда Перец не взошёл, а вбежал и, бросив свой мешок к ногам Мордвинова, сказал: «Возьми и молчи» и сам обратно выбежал из кабинета.

          Сколько прошло после этого времени — неизвестно, только было окончательное Собрание Сената но делу евреев, под председательством Государя Императора Николая Павловича; пошло суждеше и голосование; дошла очередь до Мордвинова, который всегда был первый враг и противника этого дела, а теперь он молчал; это не ускользнуло от внимания Государя; он потребовал его мнения. Мордвинов отвечал на это: «Ваше Императорское Величество! Камердинеру моему дано сто тысяч рублей за то, чтобы только доложил мне о еврее, а мне огромный мешок с золотом бросили в кабинет, где он и теперь лежит, за то, чтобы я только молчал, — я и молчу, а тот, кто говорит, может быть, и ещё счастливее меня с камердинером!»

          Государь отказал в неправильном иске, и Перец не перенёс этого и помер.

          В 1846 г. крестьянин Ростовской Спас-Песоцкой слободы, Андрей Акимов Новиков, вместе с крестьянином с. Поречья Рыбного, Яковом Андреевым Пелевиным торговал в Петербурге сальными свечами. Новиков послал Пелевину в Ростов 7000 р. денег с прикащиком, того же села крестьянином, Дмитрием Ивановым Шиловым, служившим у Василья Ильича Лисицына (который в это время с южной стороны Казанского собора имел цветочный и семянной магазин и был придворным поставщиком цветов). Деньги в пакете принесены были поздно; Шилов уже запаковал свой багаж, а потому пакет этот он положил в боковой карман сюртука и зашил, таким образом благополучно приехал в Москву, где встретился с капиталистом крестьянином с. Угодичь Абрамом Андреевым Мягковым; сей последний остановил Шилова на сутки в Москве для того, чтобы ехать вместе в Ростов. В ночь перед выездом, в номере посольского подворья они попили пива и наутро благополучно поехали в Ростов. По приезде в с. Поречье, Шилов расшил боковой карман и нашёл в нём пакет подрезанным и в нём вместо 7000 р. только одну тысячу. По словам Шилова, он из номера не выходил и не расставался с Мягковым; карман зашит и цел, а денег нет. Шилов человек небогатый и подвергся вследствии сего различным судебным мытарствам, не перенёс всего этого и скоро помер, а вскоре после него помер и Мягков. Сего последнего молва чернила за Шилова, говоря: «Хорошо богатому воровать!»

          Бурмистром в с. Угодичах был в это время крестьянин деревни Уткина, Илья Иванов Филин; он жестоко ссорится по бумагам с доверенным села Поречья, — Устиновым, но ещё при Петр Великом Балакирев и воробьям Государевым отрывал головы, а помещичьих гладил по голове и отпускал на волю, так и здесь: ссорились свободный хлебопашец и крестьянин гр. Панина всемогущего тогда министра.

          В 1817 г. Бурмистр с. Угодичь крестьянин деревни Воробылова, Иван Николаев Тихонов тысячью рублей склонил Ярославскую палату Государственных Имуществ послать спорное дело о берегах Ростовского озера к министру Государственных Имуществ; ему насказали, что графы Киселёв и Панин, получа это дело, раздерутся в кровь. Для этого дела избрали доверенным Питерского купца (бывшего крестьянина с. Угодичь) Ивана Семёновича Мухина; тот готов был подбирать перья, которые орлы выщиплют у себя; но ничего такого не случилось: орлы и не думали драться, и нам, как государевым воробьям, свернули шею, т. е. посадили на «живое урочище», а Поречских погладили по головке и отпустили на волю. Они после этого вооружились на нас и старались, нельзя ли сделать то, чтобы за реку, протекающую селом Поречьем, не платить Угодичским крестьянам за рыбную ловлю 1000 руб. каждогодно, но слова сказанные Петром Великим «иным никому не в образец...» и подтверждённые Екатериной II и Александром I и в настоящее время остаются в своей первобытной силе.

          В том же 1847 году я получил письмо от Ростовского уроженца, бывшего секретаря Ростовского магистрата, Алексея Наденицкого, чиновника при принятии прошений на Высочайшее имя, что мая 31 в Императорском дворце померла известная мне грузинская царевна, Нина Егоровна, родная сестра настоятелю Филиппо-Иранской пустыни Мартирию.

Следующая страница


altay-krylov@yandex.ru